Трагедия в Армении. Ленинакан .Эпизод 3,4

Модератор: Модераторы

Ответить
Аватара пользователя
воин
Сообщения: 371
Зарегистрирован: 29 дек 2009, 21:49
Откуда: Тутошние мы, ныне, хотя и поваряжить пришлось - по Союзу
Контактная информация:

Трагедия в Армении. Ленинакан .Эпизод 3,4

Сообщение воин » 27 янв 2011, 16:22

Речь вновь пойдет о беде, случившейся в Армении в 1988 году.
Уважаемый читатель!
Еще раз заостряю ваше внимание перед прочтением рассказа. Моя позиция неизменна: те или иные поступки людей могут быть свойственны представителям любых национальностей, любого народа. Как известно, критическая ситуация, трагедия, природная катастрофа обнажают не только лучшие, но, к сожалению, и худшие черты человеческого характера и стороны личности с учетом присущего им национального колорита. Если мы говорим о кавказцах – то это горячность, если об эстонцах – медлительность (хотя я лично с эстонцами не знаком). Я пишу свои воспоминания не для того, чтобы на ком-то поставить клеймо, тем более на целом народе. Я рассказываю свою судьбу, судьбу советского и русского офицера. События лета 2010 года, когда горели леса и деревни, вновь вскрыло как раз те проблемы как власти, так и населения, о которых я собираюсь писать. Эту вступительную часть я повторно размещу в конце рассказа, учитывая определенное правило: лучше всего запоминаются начало и конец.
Я не хочу вновь вспоминать пережитое, восстанавливая по датам очередность событий. Я буду описывать то, что всплывает в памяти. И, конечно, всю правду я по многим причинам писать не стану. В первую очередь для того, чтоб не тронуться разумом.
На землетрясение я попал с полигона, где пробыл 7 суток. Как говорится, в чем был, в том и уехал. Впрочем, я такой был не один. Комбат распределил очередность убытия домой. Мне дали одни сутки. Назад добирался автостопом. Голосовал на дорогах, подняв картонку с надписью «Ленинакан». Еще не шли массово колонны машин с гуманитарной помощью в Армению со всего Советского Союза, но страна уже объединялась в едином порыве сострадания, в желании оказать помощь людям, попавшим в беду. Как только водители замечали табличку «Ленинакан», с готовностью тормозили и подвозили в нужном направлении.
Я прибыл в расположение полка и сразу же обратил внимание, что уже кончилась бестолковая возня, а батальоны полка распределены на соответствующие объекты. 1 танковый батальон, где служили мои друзья, молодые лейтенанты, работал в аэропорту, разгружая гуманитарку. Мой батальон закрепили на нескольких объектах. Но самым страшным местом, где в дальнейшем меня назначили старшим, оказалась швейная фабрика. Там в момент землетрясения на своих трудовых местах находились сотни женщин – молодых, пожилых и совсем девчонок.
Хочу открыть некую тайну. В Ленинакане проживало достаточно много русскоязычного, славянского населения. В нашей памяти трагедия осталась как исключительно армянская, но это не совсем верно. На самом деле Ленинакан был многонациональным городом. Не берусь утверждать, кого на тот момент в городе жило больше, но знаю точно – русских жило немало и среди погибших их тоже оказалось немало. К несчастью, об этом никто никогда не вспоминает. Почему-то вот непринято об этом говорить! Говорят, что некоренные жители в первые дни после трагедии постарались уехать на родину. На фабрике, кстати, работало много русских швей и ткачих.
Получилось так, что часть полка с офицерами и солдатами отправили назад, в свои подразделения. Я в роте остался за старшего. Да, пришлось, будучи лейтенантом, командовать и батальоном.
Швейная фабрика. Она состояла из двух отдельно стоящих многоэтажных корпусов этажей в 6-7 (один из корпусов являлся административным) и связывающего корпуса длинного здания, в коем располагались цеха.
Поутру мы с комбатом явились на объект. Громадное, живое, шумное некогда здание, где кипела работа, стучали станки, слышались веселые женские голоса и громкий смех, обратилось в мертвый прах.
Выставили периметр охранения. Задача стояла не допустить расхищения государственной собственности и мародерства.
Комбат приказал никуда не лезть, ждать прибытия профессиональных спасателей и техники, обеспечивая сохранность фабричного имущества. На что я возразил:
- Товарищ полковник! Мы не можем терять время, под завалами могут лежать живые.
На что комбат глухо ответил, что и ночью слушали и днем, и сейчас перепроверим – звуков жизни в руинах нет.
Мы с командиром спустились в подвал. У меня имелся фонарик большой мощности, с фарой, как от автомобиля. В подвал мы пошли, так как под землей очень тихо, и если б стоны были – мы бы их услышали. Здание обвалилось полностью, до 1 этажа. Подвал тоже был разрушен. Пробираясь сквозь завалы, мы прижимались ухом к бетонным стенам и замирали, вслушиваясь…
Фонарик выхватывал из мрака разрушенные балки, обваленные стены, полурассыпавшиеся бетонные плиты. Мы долбили по стенам, стучали по арматуре и вновь слушали – нет ли слабого отклика… Желание хоть кого-нибудь спасти нами двигало, и оно было всеобъемлющим. А потом фонарь осветил в развалившемся потолке тела двух раздавленных людей, остолбенели, потом пригляделись - женщины. Они полусвисали, на лицах застыла гримаса боли и ужаса. Страх и отчаяние, даже слезу пробило. Поздно. Мы уже ничем им не могли помочь. Забегая вперед, скажу, что этих женщин удалось достать последними. Опасна ли была наша вылазка? Да, опасна, но вот об этом как раз мы не думали. Страшно стало потом. Когда мы вернулись и все прокрутили в голове.
Поднялись в административный корпус - через него имелся проход в фабричные цеха. И вот тут я наткнулся на жуткое зрелище. Куча женских сумочек, гора, огромное количество женских сумочек, распотрошенных, разбросанных… Тоже мертвых, как и их хозяйки. Вот это я на всю жизнь запомнил.
А невдалеке копошились люди. Двое человек в пальто. Они обшаривали сумки, рылись в развалинах с недвусмысленной целью. Мы их спугнули и погнались вслед. И вот так весь день. То проверяли оцепление, то спускались в непроторенные еще места и слушали, слушали… Нам мешали слушать те, кто крался или внаглую бегал наверху – мародеры, их топот, споры, шепот, прочие звуки… Приходилось подниматься и отгонять мерзавцев. На ночь нас сменяли МВДшники, откуда-то с России.
Комбат предупредил, если мы услышим признаки жизни, то можно каким-то образом вызвать спасателей. Штаб по взаимодействию в Ленинакане уже работал, чувствовалась уверенность, что можно помочь, если ты кого-то обнаружишь.
По вечерам в лагере слышал радостные известия от своих товарищей: там кого-то спасли, там спасли… Они передавались как счастливая весть.
Утром опять на объект, на фабрику, вернее, на то, что от нее осталось, но уже без комбата. И все по кругу.
На 1 посту возле выездных ворот заметил волнения. Толпа гомонила: «Почему нас не пускают на фабрику?!» «Не проблема. Берите лопаты, да что мы ими сможем?» Успокаиваю людей. Кто-то выкрикнул, мол, хотим контролировать, а то вдруг они (то есть мы) и есть мародеры, грабят погибших?! Конечно, мне стало обидно. С представителем из толпы прошелся по фабрике, показал, что было сделано до нас. Они извинились и ушли.
По-моему, в это время в Ленинакане уже начали действовать спасатели с различных городов и республик СССР. Стала прибывать техника. Мы только слышали новости, но ничего не видели – наша фабрика стояла на окраине. Ночью, когда город затихал, я взял за правило спускаться в подвалы и слушать, слушать, слушать… Нами владело общее, всепоглощающее, всеохватывающее желание – помочь хотя бы одному несчастному. Страшно, но про то не задумывались. Особенно страшно было неожиданно наталкиваться на погибших.
Когда находили тела, перед глазами невольно вставала воображаемая картина о том страшном дне, когда пришла беда, практически поминутно… Обычный рабочий день. Все как всегда. Стрекочут швейные машинки, девчонки переглядываются, переговариваются, оживленная обстановка… И вдруг… Первые толчки, потом толчки усиливаются… Работницы цехов побежали в административный корпус к начальству, а он стал рушиться… Они в панике развернулись и побежали уже в обратном направлении. И тут все рухнуло. Вообще – все, до самого низа. И каждая из работниц осталась там, где впоследствии мы их и нашли.
Вечером к нам прислали группу горных спасателей (шведских?). Мы помогли им оборудовать лагерь, объяснялись на пальцах, но друг друга поняли. Много тогда я впервые повидал диковинных вещей, которыми мы были не богаты: и газовые фонари, и фонарики на аккумуляторах, и специальные мясные консервы для обученных собак.
В ночь отправились с собаками искать выживших. Лазать по развалинам и днем опасно, а ночью и подавно. В роте служил сержант-армянин Мкртчян, что владел азами английского языка. Его оставили в лагере шведов. Вот он ко мне на объект внезапно и прибежал.
- Товарищ лейтенант!.. Там… Это… Там… Там лагерь грабят! – он заикался, видно, что ему было неловко, даже стыдно за свой народ.
И если Мкртчяну было стыдно за свой народ, то мне перед шведами еще больше стало стыдно за весь наш советский народ. Черенками от лопат «успокаивали» налетчиков, а шведы пытались натравливать на злоумышленников своих реально добрых собак, приученных спасать, а не пугать людей. Очень неприятно чувствовать себя между молотом и наковальней, когда и для своих и для иностранцев становишься врагом. Спесь шовинизма, захватившая многонациональную страну и лишившая людей мозгов, отравившая их души… Я не однажды сталкивался с ней в еще более ярких проявлениях. Лагерь мы отстояли. К сожалению, не все, а что сумели. Шведы столкнувшись с черной неблагодарностью наутро снялись и ушли.
Потом прибыли студенты-альпинисты из Москвы. Затем горноспасатели из Пятигорска. Но без техники все потуги были бесполезны. Наши старания лопатами, без сварки, разгрести и сдвинуть бетонные блоки оказывались пустыми. Пошли распространяться слухи о спасенных людях, особенно о детишках, и о загадочных смертях.
Помню, как некто с 1 батальона рассказал о том, как пытались спасти девушку, красавицу, студентку местного института. Когда ребята говорили, плакали. В течение трех дней разблокировали ее зажатую руку. Она, юная и сильная, находила в себе силы шутить, обещала выйти замуж за спасителя. И вот последняя чертова балка поднята, парни с облегчением дрожащими руками вытирают пот со лбов. Девушка делает несколько шагов, внезапно падает и умирает… Шок. Ревели здоровые мужики. Только потом нам врачи объяснили, что омертвевшая кровь из руки пошла по всему организму, образуя тромбы, убивая человека.
На фабрику пригнали большегрузный кран «Ивановец», и пятигорские спасатели приступили к расчистке. Привезли гробы. Много. Грубо и наспех изготовленные домовины. Из голых, плохо обтесанных занозистых досок.
Нашли и освободили первое тело. Точнее, что от него оставалось. Краном подали гроб, но спасатели отказались загружать в него труп. Эту работу пришлось выполнять мне с моими солдатами, с теми солдатами, у кого хватило мужества и воли держать себя в руках. Лопатами загружали человеческие останки в гробы. Первый, второй, третий… десятый, пятнадцатый… Я смог сосчитать до 74. Работал на автомате. Отрешился, как смог. Не у каждого такое может психика выдержать. Это была страшная, страшная работа. Это был страшный долг – похоронить всех погибших. Остались в памяти первый случай и последний. Все остальное смешалось в долгий кошмар. Да, последнюю мы спустили секретаршу директора местного завода, очень красивую (смерть не испортила ее лица), застывшую в неестественной позе. Ее вытаскивал комбат. Это случилось 30 декабря.
Мы знали, что в городе прибывшим спасателям местные жители приносили хлеб, молоко. Добрых людей всегда больше. Но у нас на окраине все не так. Питались рано утром, а вечером тебя просто выворачивало от вида еды. Вот тогда на свой страх и риск я стал наливать солдатам ту самую водку, 18-20-летним пацанам, совершавшим свой тихий подвиг. Русским, украинцам, азербайджанцам, армянам… Им наливал, а сам пить не мог. Я был старшим, мне приходилось общаться со многими неадекватными личностями, что периодически обвиняли наших в мародерстве. Заводили людей, стравливая с нами.
Солдаты с 1 поста, где выдавались гробы, доложили о действиях отморозков. Снимали золото и драгоценности с трупов под предлогом, что это их родственники. Следующий гроб мы на лопатах вынесли за ворота. Я обрисовал собравшимся приметы трупа: «Под крышкой лежит женщина, от которой мало что осталось, но опознать можно по украшениям». Из гроба торчала нога в гетре ручной вязки. «Можно опознать по носку». Родственники по идее должны были сразу ее узнать – вещь индивидуальная! Но почему-то собравшиеся бурно стали обсуждать возможные драгоценности. А на руке мертвой женщины или девушки находились печатка и браслет. До сих пор помню перстень-печатку – с узором в виде тонкой вязи, а браслет в форме змейки в короне и с сверкающим камнем. Происходил примерно такой диалог:
- На ней кольцо.
- Нет, неправильно. Следующий.
- У нее перстень.
Представьте абсурдность и цинизм происходящего.
- Перстень какой?
- С камнем…
- Нет, неправильно.
- С бриллиантом!
- Неверно.
Позади толпы туда-сюда ходил здоровый мужик, приехавший с Ленинграда, имеющий три высших образования и получающий четвертое. Он изрек следующее:
- Вас обманывают, лейтенант хочет все забрать себе.
Толпа с явными намерениями двинулась на нас. У меня четыре солдатика-танкиста, ростом невеликие, из них двое азербайджанцы, оружия нет. Быть растерзанным толпой – удовольствия мало. Я выхватил у солдата черенок от лопаты. Не буду писать, как я матерился, чтоб не прослыть малокультурным. Сбросил крышку гроба со словами:
- Нате, подавитесь! Забирайте, грабьте! Если совести хватит.
Толпа разом споткнулась и встала, увидев, что находится в гробу: одна нога и одна рука.
Гроб мы оставили вне охраняемой территории. К нему так никто и не подошел. И только через неделю мы его увезли на братское захоронение.
А по ночам я в очередной раз выползал из подвала, потому что надежда все равно теплилась – постоянно находили живых. Однажды я заметил, как по ступеням административного корпуса спускается дедок. Сухонький, совсем старенький, с аккуратной седой бородой.
- Дед, ты что тут делаешь?!
Из темноты навстречу мне шагнули два мужика, его сыновья. Один нож уперся в шею, а второй слева, в бок. Держат меня за руки. Молчание. Дедок из кармана достает помятый вчетверо сложенный листок, не спеша разворачивает и зачитывает… смертный приговор военно-полевого трибунала одной из старейших националистических партий лейтенанту Олегу Калугину.
«Бред какой-то… Ну и маразм… Вот так просто…»
Если читатель подумает, что я испугался, очень сильно ошибется. Не из-за невероятной храбрости, просто я не мог тогда испытывать нормальные человеческие чувства, был словно замороженный. Я дико устал, и мне все было по барабану. «Скорей бы все кончилось…»
- Хорошо, дед, нет проблем. По всем законам имею право на последнее слово и просьбу, так?
Еще подумал, покурить, что ль?..
- Я весь день выносил трупы, вы же видели. Ну, естественно, снимал кольца, цепочки, часы, серьги… Так?
- Да, так.
- Сейчас ночь, так? И у меня должны быть полные карманы драгоценностей. Так?
Дед подумал:
- Ну да…
- Так обыщите.
Мне приказали раздеться. Я разделся до нижнего солдатского белья. Стоял босиком на полу. Мои вещи перетряхивали, обыскивали, выворачивали карманы, но кроме 2 копеек, завалявшихся в комбинезоне, ничего не нашли.
- Я одеваюсь?
Озадаченный дед разрешает:
- Да, одевайся…
А дальше я их проводил за пост охранения милиции и отпустил. Дед на прощанье обещал за мной следить.
На следующий вечер, на том же самом месте вновь появился дед и извинился:
- Нас неправильно информировали.
Взглянул на мой карман и поинтересовался:
- А что это там у тебя выпирает?
А это нам привезли целый ящик противопылевых респираторов, что были бесполезны и не спасали от трупного смрада, но психологически поддерживали.
Я показал старику респиратор и поделился с ним.
При расставании дед сказал:
- Есть еще один боевик, мы не сможем его предупредить об отмене приговора, поэтому будь осторожнее. Мы знаем – ты помогаешь нашему народу, честно исполняешь свой долг.
Назавтра после обеда, когда я проверял посты, в меня метнули финку. Реакция рукопашника и толчок Мкртчяна спасли мое горло от лезвия и преждевременной смерти. Нет, я не побежал за бросившим нож и не устраивал разборок. Потому что тогда мы все держались на автомате. Запрятав чувства глубоко внутрь, словно заморозив. Но я сказал ему:
- Решение трибунала отменено, претензии сняты.
- Откуда знаешь?
Я ему все рассказал и дал возможность пообщаться с моими солдатами, среди которых были армяне. А обессиленный мужчина в ответ поведал о своей трагедии. Он приехал с Ленинграда, а на фабрике погибла его родная сестра. Трудно поверить, но на долгое время мы стали почти друзьями и ежедневно встречались на объекте. Он помогал нам загружать гробы и решать вопросы с озлобленными местными жителями, которые много кричали, обвиняли все и вся, но ничем не хотели помочь.
30 декабря мы вытащили последний труп. И в этот же день до нас впервые дошли горячие свежие булочки и молоко в пакетах. Мы держали продукты в руках (спасибо водиле-армянину за его доброту), но есть мы не могли.



Да, мы находились на окраине города. То, что происходило в центре, как наводился порядок, я знал со слов товарищей. Слышал, что прибыли внутренние войска то ли с Таджикистана, то ли с Узбекистана, и воздушно-десантная дивизия, кажется, из Пскова. Большинство важных объектов было взято под вооруженную охрану. На центральных дорогах появились посты. Но если ВВшники сознавали смысл исполняемых ими обязанностей, то обязанности постов, выставленных от Вооруженных Сил, в принципе сводились к формальной проверке документов.
Как пример, памятен случай. Возвращался с объекта поздним вечером, где-то часов в 11 ночи после передачи сего объекта ВВшникам. На трассе «Ленинакан-Ереван» на моем пути появился пост десарей. Подошел, поговорил. Ребят выставили в ночь. Старшим у них был сержант-срочник. Было морозно, декабрь месяц. Воздух на вкус казался сладковатым из-за запаха разложения, идущего от гниющих трупов. Ребята стояли замерзшие и, как всегда, голодные. Дошел до городка, набрал им еды. Нам ВВшники в свое время передали емкость с орехами - чищеным арахисом. Насыпал для ребят на посту, как говорится, полную коробочку. Принес горячую пищу. Через час ребята остановили водовозку на базе ГАЗ66. Стали проверять документы, все нормально, собрались отпускать. Но настораживало, что водитель вел себя как-то странно: суетливо и пугливо. Я посоветовал сержанту повнимательней обыскать машину. Парень еще раз поверхностно заглянул в кабину:
- Да вроде все в порядке.
- Посмотри получше! Что-то явно не так.
Каждый более-менее опытный мужик знает, где в машине лучше всего оставлять заначки. Самое простое – под водительским сиденьем. Вот его-то я и поднял, недолго думая. Нет, я там не увидел ни денег, ни золота-бриллиантов или еще каких-нибудь дорогих украшений. Я увидел там ордена. Боевые ордена времен Великой Отечественной войны. Орден Ленина, медаль Героя Советского Союза, орден Красной Звезды… медаль Героя социалистического труда…
- Откуда это у тебя, дружок?
- Это от дедушки осталось… Вещи перевожу… - водила трясся как осиновый лист.
- Хм… От деда, говоришь…
Похоже, вообще-то, на правду. Может, и впрямь дед орденоносцем был. Ничего не докажешь. Тут солдаты вскрыли ящики сбоку от бочки. Обычно там находятся ключи (ЗИП). Ящики были забиты орденами и медалями. Сержант сделал однозначный вывод – мародер.
Мы стояли в небольшом отдалении от ГАЗика, вдруг водитель вскочил в кабину и неожиданно стремительно сорвался с места. Потеряли на минуту бдительность, размышляя, а мародер по коням!
Сержант вспомнил, что слышал, как разграбили городской музей, музей Славы армянского народа, видимо, награды оттуда.
В ночи раздалась автоматная очередь. Да, в Ленинакане действовал закон, основанный на некоем секретном распоряжении, вследствие соблюдения которого людей, в ночь пойманных засадами в квартирах, больше никто не видел. Понимайте, кто как хочет. Я знаю, что жизнь человеческая бесценна. Но, когда некоторые совершают поступки – нет, не героические, нормальные – существуют люди, что на горе своих соотечественников тупо наживаются. Для таких не существуют понятия чести и достоинства. Наверно, все они были безбожниками, как впрочем, почти все мы. Советская идеология уже рушилась, а ничего взамен не создавалось. Но в нас имелся нравственный стержень. Прошу читателей, не нужно впадать в националистический шовинизм. Весь мой жизненный опыт свидетельствует о том, что случись беда, в каждом человеке любой национальности вскроются не только лучшие, но и самые темные качества души. Я не устаю об этом повторять. То, что я видел в Ленинакане, через что прошел, повторись это в любом другом городе, в любом другом государстве – многое будет похожим один к одному. Вспомним о недавних пожарах. Возьмем ту же затопленную Америку. Душа человеческая не относится к какой-либо нации. Многое зависит от воспитания и умения преодолеть искушение. Скажу честно, там, в самой глубине души мне тоже хотелось совершить некоторые нелицеприятные поступки, тем более, будучи уверенным в безнаказанности. Когда все бесконтрольно. И стоило огромных усилий устоять перед соблазном.

Нас уже называли интернационалистами. На построении полка нам объявили, что мы выполняем интернациональный долг, а к мародерам будут применяться самые жесткие меры. Но если с мародерами все ясно-понятно, то какой может быть интернациональный долг в своей стране? В Афгане понятно. Но в своей стране? Для меня это был парадокс. Тогда.
Мы, внизу, этого понять никак не могли. Наша страна СССР, и все мы браться. Откуда взялся «интернациональный» долг? Мы считали себя людьми одной страны. Порой по глупости мы беззлобно проходились по ком-то в связи с его национальными признаками, и грешили иногда этим все. Но перед общим делом, общей болью, мы всегда являли собой одно целое. Мы не ощущали разницу по национальностям. Были лишь свои и предатели. Могу предположить, что уже тогда заработала целая система по стравливанию людей разных национальностей.
Когда распределяли гуманитарную помощь, приходившую из всех союзных республик, и собиралось население, тут же появлялись провокаторы, обычно 2-3 человека, в основном интеллигентного вида. Провокаторы словами доводили людей до психоза. А слова были примерно таковы: вы будете носить обноски, мы, гордые, подачек не берем, мы великий народ, а нас унижают… Кончалось все обычно штурмом машин, разорванными посылками, раскиданными вещами. Возможно, где-то было по-другому. Но я видел так. И видел не раз.
Вот тогда я впервые услышал фразу: Наши (братья) с Америки сказали, мол, когда мы отсоединимся от Союза, будем купаться в золоте. Потому что на каждую пару сантиметров армянской земли американцы якобы положат по кусочку золота.
Не надо валить на армянский народ. Подобный психоз охватил многие республики. И для всех придумана своя замануха – коньяк, водка, сало… А кому-то духи «Дзинтарс».
В подобном ракурсе хочется небного отступить от темы и описать случай, что произошел со мной на Левобережной Украине в городе Днепропетровске, где я гостил у своего отца в начале 90-х. Сел в троллейбус, услышал беседу пассажиров… и офигел! Пожилая женщина обсуждала с соседкой, чем отличается череп украинца и череп русского! На основе несходства черепов делала вывод, что мы не один народ! Гитлер вспоминается, не правда ли? У меня до сих пор нету слов! Извините, дура дурой! Но когда от других я слышал, что Россия объедает Украину, забирая хлеб, пшено, это я еще мог понять, но когда то же самое говорили о сале! Представьте, какой мощный государственный механизм работал на разъединение нас, даже для полуграмотных создавая подобные легенды. Недавно одному негодяю-шовинисту я написал: велик тот народ, который умеет признавать свои ошибки и говорить «да, среди нас встречаются нехорошие», который умеет прощать, ведь умение прощать – черта великих, высоких людей. А тот, кто не способен это делать, тот даже не националист, он шовинист, ибо националист любит свой народ и при этом уважает другие народы.
Однажды вечером меня подозвал в палатку комбат Александр Григорьевич Ванаков. В большой армейской палатке УЭСБ спали и офицеры и солдаты, спали на нарах, лишь для пожилого комбата и его зама стояли кровати. Возле кроватей и состоялось заседание штаба батальона. Командир показал наградной лист на орден Красной Звезды.
- Как ты думаешь, кому предназначается?
- Откуда мне знать?
- Мы посовещались и решили вписать тебя.
- Спасибо.
Пробежали дни. В один из вечеров комбат, придя с палатки штаба полка, объявил:
- В связи с тем, что мы не на войне, командующий распорядился боевые награды не присваивать. Я на тебя оформил «За отвагу», но медаль «За отвагу» тоже боевая. Поэтому получишь медаль «За боевые заслуги», которая дается и в мирное время.
На нет и суда нет. Я ни на что и не претендовал, не до этого было. И вообще мне было наплевать. Но комбат отметил одну деталь, он обмолвился: «Тыловики себя погано повели, в том числе и наш зампотылу дивизии, шкурничеством занялись… Их за неблаговидными делишками застукал командующий. Некоторых сурово наказал».
Не знаю подробностей, но для меня эти людишки были такие же мародеры и хапуги без чести и совести, давящиеся собственной жадностью за личную выгоду. Пировали во время чумы. Была попытка и меня сповадить на демонтаж станков со швейной фабрики. Я не знаю, сделали верха то, что хотели или нет, так как меня перебрасывали иногда на другие объекты, но зато у меня совесть чиста, я в их делах не участвовал. Могу признаться, что с фабрики уволок рулон хлопчатобумажного материала. Хорошая ткань, отличная, реально недешевая – а мы ее пустили на портянки. Примерно две недели мы не мылись и не меняли белье. Вот и пришлось выкручиваться. Еще позаимствовал с фабрики несколько катушек ниток – перешить воротнички. Если кто посчитает, что я был неправ, возможно. Но я беспокоился не только о себе.
Так вот поступок тыловиков явился мотивацией командующему об отмене решения о награждении военнослужащих всего округа. Да, еще маленькая деталь. В списках награждаемых главными «героями» оказались тыловики!
Впрочем, и мою медаль, что пришла ко мне уже весной следующего года, переписав документы, прицепил себе на грудь зампотылу дивизии полковник Кощеев.
Меня частенько отправляли объезжать различные объекты и привозить спасателей, тем более нас из офицеров оставалось в батальоне двое. Лейтенант Ильфат из Башкирии и я, ответственный за батальон. И периодически приезжал комбат. Когда я ездил по Ленинакану, что бросалось в глаза? Как налаживалась деятельность госучреждений, быт ленинаканцев, упорядочивалась работа спасателей. В городе разбито много палаточных городков, как из зеленых военных палаток, так и из ярких гражданских. А вдоль улиц стояли гробы, гробы, гробы… Рядами, штабелями… Если раньше гробы делались из неструганных досок, то теперь появилось все больше обшитых материей.
К нам на объект на иностранном автобусе прибыли англичане. Спасатели. Но спасателей-профессионалов среди них оказался лишь один. Человек-крыса. Маленький, гибкий, юркий, верткий, действительно с вытянутым крысиным носом. Да, не удивляйтесь, так его и звали – человек-крыса - за уникальную способность проникать в труднодоступные уголки. С англичанами приехал переводчик, он родом оказался из России. По-моему, случай произошел на третьей неделе нашего пребывания на армянской земле. Англичане начали настойчиво требовать, чтобы я их запустил на объект, объясняя, что человек-крыса умеет залезать во все щели и может обнаружить живых. Я уже писал, как я, набравшись духу, лазал по таким щелям, таким лабиринтам, что иногда казалось, назад уже не вылезу, не выживу. И никого живых мне найти не удалось. Да и кто через такой долгий промежуток времени мог остаться под завалами в живых? Но надежда на чудо теплилась. И я принял решение запустить англичан на объект. Сопроводил английских спасателей вместе с переводчиком на развалины фабрики. Показал человеку-крысе лаз, где я уже побывал. Он был поражен: «Ты не боялся?» - спросил через переводчика. «А как же, боялся». Человек-крыса проворно нырнул в щель. Меня там чуть не завалило, а на моих глазах представитель иностранного государства в черной робе полез на явную смерть! Я был в ужасе. За его гибель отвечал бы я, старший в батальоне. Погиб бы лейтенантик – одним больше, одним меньше… А вот иностранец! Для чиновников это кошмар! Международный скандал!
Я в панике схватил его за ногу, за носок, назад оттаскиваю, матерюсь, меня тоже оттаскивают, а крыса сопротивляется, брыкается! В итоге у меня руки соскользнули, и человек-крыса юркнул в глубину. Нервно курю. Спасателя нету 10 минут, 15… полчаса. На 40-й минуте я его записал в покойники. Через 45 минут человек-крыса вылез. Он был истинным профи. Он сверху указал на дополнительные места, где необходимо разгребать завалы. Но уточнил, что живых там нету точно.
После исследования завалов я англичан скорей отвел назад к автобусу – от греха подальше!
С военной точки зрения землетрясение в Армении приравнивалось к атомному взрыву определенной мощности. Вот и полезли под маркой спасателей иностранцы цинично оценивать степень разрушения. Вот таких «профессионалов» я вскоре увидел перед собой. Они явно являлись офицерами английской армии. Это было заметно по позе, выправке, внешнему виду.
С кожаными выбритыми затылками, руки за спиной, ноги на ширине плеч. Они со знанием дела на родном английском обсуждали степень разрушения объекта. Разговор через переводчика:
- Что же у вас в великом СССР так плохо? И нет своих специалистов? И соответствующей техники? У вас нет никакой заботы о народе.
- А вот это что, разве спасатели? Пусть ноги вместе поставят, не на плацу.
Англичане что-то еще лепетали, но переводчик заткнулся. Ему, наверно, было не по себе, что я раскусил этих лжеспасателей. Из полного автобуса специалистов лишь переводчик да человек-крыса.
Английские вояки попросили провести их в подвальную часть. «Ну что ж, проверим вас на вшивость».
- Пойдемте.
Я вел их по подземелью, не включая свет своего мощного фонаря, им приходилось освещать путь ручными фонариками. Когда мы достигли места, куда меня водил комбат, и где мы пытались спасти придавленных людей в первые дни, горе-спасатели с визгами ужаса разбежались по подвалу, забились в углы. Их истеричные крики позволили их найти и вывести к автобусу. Тоже мне, спасатели хреновы. Циники. Да, и такие «спасатели» приезжали. Если кто-то из граждан бывшего Советского Союза надеется, что другие государства будут о них искренне печься и заботиться – они жестоко ошибаются. Мы для них в лучшем случае объект и предмет изучения. Как ученые изучают пигмеев, так и цивилизованный Запад бросился изучать открывшийся им Советский Союз.
Зачем я это все написал? Любой читатель вправе задать этот вопрос. Подобные откровения можно сейчас легко найти в Интернете, не я первый. Повторюсь: я всего лишь описываю судьбу офицера во время развала великого государства. Да, так получилось, что я наблюдал начало этого развала в Узбекистане, в Армении, в Азербайджане, в Грузии. Я бывал в Туркмении, жил в Казахстане. Часто навещал отца в Украине. Как бы ни называли сейчас Российскую Федерацию, но она все так же многонациональна. И принципы многонационального государства Советский Союз распространяются и на Российскую Федерацию Масштабы только уменьшились. Но подонков, жаждущих прийти к власти, подло играя на национальном вопросе, не стало меньше. Нету лучшего народа среди худших.
Сейчас на дворе 21 век, и на земле происходит масса катастроф, в том числе и природные катаклизмы. Летом 2010 года эти процессы зацепили крылом и Центральную Россию. И все заново повторилось. Хотя новое тоже появилось – это пиар властей на горе народном.
И никому неизвестно, что ждет впереди. Можете воспринимать мой рассказ как предостережение. Может он им послужит или кого-то протрезвит.
В первые дни Ленинакана мы все боялись наступления второй волны землетрясения. Пошли разговоры, что будут еще толчки. И вот тогда сыграла защита народа, объединяющая защита. И связана она была с новой для меня идеей: все, что мы думаем здесь, на земле, находит отражение в некоем космическом пространстве и нисходит в качестве исполнения. Это мне объяснил один армянин. Мысль материальна. И реакция людей была бесхитростна. Таким «говорильщикам», что накаркивали, кликали беду, быстро затыкали рот, а кто не затыкался, того били! Ужас тоже сплавлял народ, сливал в едином порыве. Страх тоже объединяет людей. На третий день подобные разговоры были прекращены на корню!
31 декабря мы прибыли в часть. В ночь с 31 на 1 января был ответственным в батальоне на новогодние праздники вместе с Генкой Бобровым. Мы были холостяками, и праздничное дежурство оставалось долей холостяков. Солдатам по обыкновению накрыли столы. Жены офицеров принесли пироги, торты, собственноручно испеченные. А в час ночи солдатики уже спали.
Через две недели полк уехал на учения, а для меня начались бессменные караулы. Вот тогда впервые и случилось вооруженное нападение на дальний пост. По случайности я оказался на месте, и мы открыли огонь на поражение. А в апреле меня отпустили в отпуск на свадьбу к другу и однокласснику Андрюхе Нагорному.
В ресторане гуляла свадьба. Мы с курсантами института имени Можайского начали пить водку на спор – кто круче: зеленые, но с гонорком, курсанты-ракетчики или офицер-танкист. В итоге курсантики упали головами на стол. И вот я сижу и смотрю – слева курсант спящий, справа тоже лежит курсант и спит. Передо мной тарелка, бутылка… Поднимаю голову и вместо танцующих людей вижу скелеты. Толпу костлявых извивающихся в нелепом диком танце скелетов. Мысль: я нормальный, я нормальный. Убеждаю сам себя. «Слева курсант, справа курсант… тарелка, бутылка…» Поднимаю медленно глаза… - обезображенные трупы, в жуткой пляске… Трясу головой. Опять смотрю по сторонам – пьяные курсанты, перед носом бутылка с тарелкой, а впереди… «Ой, мама! Кажется, я шизанулся!» Написанный у меня на лице ужас заметил отец жениха дядя Андрей, он меня любил по-отцовски еще со школьных лет.
- Что с тобой, сынок?
Не поднимая головы, объясняю.
- Много выпил?
- Много. Но я уже трезвый, дядя Андрей.
Он ладонью прикрыл мне глаза и вывел сквозь танцующую свадьбу в туалет, засунул меня под душ, ледяной душ из невской воды… Замерз как собака. Дядя Андрей наконец вытащил меня из-под холодных струй и подвел к двери:
- Смотри сейчас.
Я тихо приоткрыл глаза. Люди… Наверно, вода свята, она смывает с нас всю грязь, не только телесную.
Потом я приехал к своей мамке, на родину, на Байконур в город Ленинск. Я не мог спать по ночам с выключенным светом и поэтому читал в кровати часов до 5 утра. Когда вставало солнце, я гасил свет. Со мной явно происходило что-то неладное. Мамка сказала, что мне нужно выговориться, просила все рассказать ей. А я не хотел, не хотел вообще ничего вспоминать. Но уступил, поддался и начал говорить. Я не заметил, как у меня закрылись глаза и я отключился. События мелькали яркими картинками. А я все рассказывал, все говорил, говорил… И только пощечины, хлестанье по щекам вывели меня из шока, транса. Перепуганная мать брызгала на меня святой водой. При этом она уже успела вызвать «Скорую».
В ту ночь я первый раз спал спокойно. Но все пережитое еще вылезало наружу и сказывалось на мне годы спустя, когда я уже перевелся служить в Россию и, наверное, расслабился. Как следствие всего пережитого мной в Закавказье, я не мог ходить, заклинило позвоночник. Врачи не помогли, помог парень-психотерапевт, который в качестве эксперимента провел со мной несколько оздоровительных сеансов по собственной системе, вот тогда дела пошли на поправку. Знаете, в 31 год стать инвалидом обидно.
Не буду скрывать, пережитые события отразились на моем лояльном до поры до времени отношении к некоторым народам, волею судьбы охваченным шизофренией. Нет, я не стал ненавидеть их, но злоба черным пятном осела в душе. Я не сводил счеты с теми нерусскими, кто был мне подчинен по службе, но на всю жизнь я запомнил, как к нам относятся «народы-братья». И запомнил формулу, согласно которой нас судили. Эту формулу уже на пенсии я вычитал у Льва Гумилева. Из уст иных народов она звучала так: «Ваши правители творят, принимают решения, значит, вы за них и отвечаете. Правители далеко, а вы рядом». А монголы считали так: народ ответственен за свиту, а свита за князя, а князь за народ. Посему существует общая, коллективная ответственность. Вот так. И мои возражения, что я лично ни при чем, не влияли на отношение ко мне. «Вы их породили, вы их поставили властвовать, вы их воспитали, вы их развратили. И неважно каким способом». И все-таки великий человек и великий народ тот, что умеет подниматься над обстоятельствами, над веяниями времени, что может и умеет прощать, а не тупо сводить счеты. Тот велик, что своим поступком или словом способен убить зло, уничтожить ненависть. Любовь и прощение всегда сильнее. В этом ракурсе вспоминается поступок одного поистине великого человека.
95 год, весна. Один из моих офицеров, командир 3 танковой роты Володя Фомин, прибыл с командировки, где он участвовал в соревнованиях по полевой выучке офицерского состава. Проводились соревнования недалеко от города Октемберян в республике Армения. Как то их отвезли в Эчмиадзин – духовная столица армянской григорианской церкви. Там же располагается резиденция католикоса. Вот туда офицеров-участников соревнований пригласил католикос, лично провел экскурсию, показывал вещи, предметы, имеющие не только материальную, историческую но и духовную ценность для армянского народа. А в конце, со слов Владимира, человека немногословного и без лишних душевных потребностей, католикос произнес то, что Володю просто потрясло. Слова католикоса не меньше потрясли и меня, я несколько раз переспросил, действительно ли это так, и я не ослышался. Фомин напряг память, пытаясь связно облечь в слова, что осталось в душе и легло на сердце. Смысл высказывания католикоса сводился к следующему: «Извините нас, за то, что было сделано». Эти слова были потрясающими, светлыми и просветляющими души. Особенно с позиции этого великого человека. И я тоже не сужу народы. А еще есть такая римская поговорка: разделяй и властвуй. Но кто-то из современников ее поправил: разделяй и властвуй – это хорошо, но объединяй и направляй – еще лучше. Он тоже велик, этот человек.
От себя добавлю: направляй на благое, на доброе, на светлое.

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость